This website does readability filtering of other pages. All styles, scripts, forms and ads are stripped. If you want your website excluded or have other feedback, use this form.

МИЖ: Центральная Европа в поисках новой региональной идентичности

success fail Jan DEC Feb 14 2005 2007 2008 7 captures 23 Mar 2002 - 18 Jun 2008 About this capture COLLECTED BY Organization: Alexa Crawls Starting in 1996, Alexa Internet has been donating their crawl data to the Internet Archive. Flowing in every day, these data are added to the Wayback Machine after an embargo period. Collection: 52_crawl this data is currently not publicly accessible. TIMESTAMPS


Архив: N11, сентябрь-октябрь 2000: Аналитические исследования в исторической науке: Центральная Европа в поисках новой региональной идентичности: Регион "догоняющей" модернизации: коммунистический и либерально-демократический опыт:  
2. Переход к либеральной модели модернизации  

Социалистическая модернизация создала острова или анклавы "современной" жизни, локализованные в крупных городах - промышленных и административных центрах. Высокообразованное городское индустриальное общество генерировало и принятие основных принципов социализма, и решительный отказ от них. В городах фокусировались социокультурные трансформации, составлявшие содержание обоих раундов "догоняющей" модернизации. Телевидение, стремительно внедрившееся в повседневную жизнь людей в 60-70-е годы, создало массового нетерпеливого реформатора, внимательно прислушивающегося к внешнему, прежде всего западному, миру.

Городской "авангард" общества, представленный интеллигенцией и квалифицированными рабочими, поддержал идеи и создавшей его социалистической модернизации, и уничтожившей этот авангард либерально-демо-кратической модернизации. Социокультурная нестабильность, неукорененность "образованного класса" позволяла власти манипулировать им, эксплуатируя его веру в просветительство, общественный прогресс и превосходство западной цивилизации. Тяга к ним заставляла людей жертвовать собой "так долго и так много"24. Эта тяга и составила стержень перестройки - преддверия второй волны послевоенной восточноевропейской модернизации, которая происходила в социальной среде, сформировавшейся в годы ее первой волны.

Сокрушение основ предшествующего порядка и реализация преобразовательных проектов "с чистого листа" оставались важнейшим принципом обоих этапов модернизирующей трансформации. Поэтому основным объектом воздействия коммунистического и либерального режимов, особенно на первоначальных - мобилизационных - фазах их становления, служила молодежь как традиционно наиболее чуткий камертон всех общественных изменений, предлагаемых властью инноваций.

Отстранение коммунистов от власти по преимуществу мирным, ненасильственным путем явилось символическим итогом интенсивных процессов трансформации массового сознания восточноевропейцев, начатых сверху и значительно ускоривших смену системы. Эти процессы нашли в литературе широкое освещение под названием психологической, моральной, тихой революции, или революции сознания. Трансформация в ходе этой революции системы ценностей, выработка ее новой парадигмы воздействовали на мировоззрение людей не менее радикально, чем в результате предшествующей социалистической революции. Революция сознания привела к обвальному крушению идеологии коммунизма и стремительному распаду социалистического лагеря. Пик гласности - 1989 г. явился и годом общественно-политических перемен в Восточной Европе. Они завершили разный по продолжительности процесс, отраженный в популярном лозунге того времени "Польша - 10 лет, Венгрия - 10 месяцев, ГДР - 10 недель, Чехословакия - 10 дней".

О нарастании антикоммунизма как массового явления свидетельствовали все опросы, начиная с 1987 г. Антикоммунизм явился "общим знаменателем" всех изменений, происходивших в то время в общественном сознании. Неприятие всего связанного с прежним режимом интегрировало общество - независимо и часто вопреки социально-классовым интересам отдельных групп. На этом фоне резко возрастает значение демографических факторов общественной дифференциации, прежде всего поколенческого.

Процесс смены поколений начала 80-х годов стал "закатом" генерации 30-х годов рождения, воплощавшей историю становления коммунистического режима в странах региона, т.е. времени, когда рабочий и служащий смотрели на мир глазами вчерашнего крестьянина, преодолевшего, казалось, извечный барьер между городом и селом, физическим и умственным трудом. Завершение соцмодернизации лишало второе поколение возможности социальной самореализации, аналогичной "отцовской". Это поколение пережило "ценностный шок" политики гласности. В сознании инженеров и рабочих крупных предприятий, представлявших данную генерацию, зародился и развился процесс смены ценностей как основы перехода ко второму - либерально-демократическому - этапу послевоенной модернизации в регионе. Новый ее этап по сравнению с первым в гораздо большей степени подпадал под понятие "вестернизация".

Деидеологизация, характерная для заключительной фазы "социалистического строительства", в конце 80-х годов завершилась стремительным распространением воззрений о всесилии рынка и цивилизованном Западе, его не только материальном, но и моральном превосходстве над "варварским" Востоком. Резко обострились потребительские ожидания центральноевропейцев, сформированные, но не реализованные вторым этапом социалистической модернизации. Многие поверили, что для повышения уровня жизни надо лишь ликвидировать политические препятствия экономической реформе. В результате нескольких лет контркультурной либеральной социализации диссидентством стала считаться не оппозиция социалистическим ценностям, а, напротив, приверженность им. Демократия превратилась в моду, как все западное. Сторонники же либерально-демократических ценностей, поддерживая идею свободного рынка, подразумевали в подтексте этой поддержки получение западного уровня жизни "здесь и сейчас"25.

Поколение 50-х годов рождения явилось движущей силой революционных изменений 1989-1991 гг., инспирированных идеологической классикой конца ХVIII - ХIХ в. - лозунгами свободы, демократии, конституционализма. Однако плодами этих изменений суждено было воспользоваться уже следующей генерации. Вестернизированное, ориентирующееся на ценности индивидуализма и утилитаризма, поколение 70-х годов рождения создало основу мобилизации всего общества на практическое осуществление "шоковой терапии" - аналога первых коммунистических пятилеток. В ходе этих радикальных реформ происходила послереволюционная консолидация новых политических режимов, менялись движущие силы и вся система передаточных механизмов, обеспечивающих действенность общественного устройства.

Перенасыщенная мифами, "конвульсивная" атмосфера первых лет политической трансформации и экономической либерализации, как и атмосфера героизма первых лет строительства социализма, предоставляла новой власти возможность осуществления тотальных по характеру перераспределительных процессов. Они сопровождались массированной атакой на уровень жизни населения. Спад потребления начала 90-х годов маскировался преимуществами нового времени - заполненностью товарами прилавков магазинов, преобразившимся обликом городов. На заданный в 1989 г. в СССР вопрос о том, что убедит людей в реальности положительных сдвигов в обществе, наибольшее количество опрошенных - свыше половины - ответили: "прилавки, полные продуктов"26. Аналогичный спад начала 50-х сопровождался резким ростом количества высоких должностных и профессиональных позиций в общественной иерархии, явлением массового "социального взлета". Утеря приобретенного социального статуса в результате изменения структуры общества в годы шоковой терапии была равносильна утрате собственности в годы ее обобществления компартиями.

Начало обоих этапов модернизации в странах Центральной и Юго-Восточной Европы происходило в контексте военных разрушений или народнохозяйственного кризиса. В этой ситуации оптимистические ожидания по поводу перспектив экономического и политического развития становились основой поддержки нового режима, тем более проповедующего идею прогресса. Власть предоставляла людям возможность "покончить с прошлым" и давала веру в будущее. В 1991-1993 гг. в странах центральноевропейского региона 2 из 5 опрошенных давали положительную оценку бывшему коммунистическому режиму, 3 из 5 одобряли нынешний режим и 4 из 5 уповали на будущий общественный порядок через 5 лет27.

Идеология второго этапа модернизации, провозгласившей своей целью "интеграцию с Западом", пользовалась массовой поддержкой населения лишь в первой половине 90-х годов. Наиболее продолжительный характер эта поддержка имела в чешском обществе. Для большинства чехов социализм ассоциировался с ухудшением во многих отношениях условий их существования по сравнению с межвоенным периодом, который был для них временем национальной либерализации, политической свободы и относительного экономического благополучия. Для остальных же наций послевоенные годы представлялись временем преодоления характерной для довоенного периода социальной дифференциации, безработицы, нищеты. Опросы 1995 г. свидетельствовали о том, что удовлетворенность развитием событий, все еще свойственную большинству чехов, не разделяли уже ни в одной из стран региона28. Однако в Чешской Республике интересы модернизации были по-прежнему важнее процессов роста безработицы для 59% опрошенных; процессов закрытия предприятий - для 71%; процессов спада сельского хозяйства - для 53%29.

Всеобщее единовременное и многократное повышение цен, с которого начались рыночные реформы, ударило по доминирующей социальной категории - работникам бюджетной сферы, т.е. госслужащим и рабочим. Они стали добровольными жертвами решительного отказа от двух важнейших достижений предшествующего этапа модернизации - всеобщей занятости и преимущественного развития промышленного производства.

На смену модели общественного развития, связанной с разрушением традиционного сельскохозяйственного уклада, приходит модель деградации теперь уже индустриального уклада. Корреляция социального статуса с уровнем образования, сложившаяся в 50-е годы, в этот период уступает место зависимости положения в обществе от величины денежных доходов. Начинают формироваться новые механизмы социального регулирования, адекватные стратегии очередного - "рыночного" - этапа "догоняющей" модернизации. В центральноевропейском обществе прочно утверждаются новые способы деятельности и мышления населения.

Индивидуальная предпринимательская деятельность пропагандировалась правящими структурами в качестве представленной антикоммунистическими революциями альтернативы исключительно наемному труду на государство. Предполагалось, что период первоначального накопления капитала, как в условиях западноевропейской модернизации, откроет перед каждым широкие перспективы роста материального благосостояния и самореализации в обществе равных возможностей. Около четверти взрослого населения в условиях "бума" коммерческого сектора выразило готовность стать предпринимателями, т.е. апробировать на себе предлагавшуюся властью новую модель "ускоренной" социальной мобильности. Этот скачкообразный рост количества частных предпринимателей пришелся в странах региона на первые два послереволюционных года, оставаясь затем уже относительно стабильным. Одновременно резко упала численность потенциальных предпринимателей, реальный жизненный опыт которых раскрыл большинству иллюзорность их ожиданий быстрого обогащения. В отличие от генезиса западного капитализма бизнес-элита в центральноевропейском регионе, как правило, рекрутировалась "сверху", из числа руководителей предприятий прежнего режима. Уже в 1993-1995 гг., когда частный сектор вступает в фазу институализации и профессионализации, попытка попробовать заняться предпринимательской деятельностью оказалась на последнем месте среди вариантов решения проблемы безработицы30.

С середины нынешнего десятилетия интенсифицируются процессы социальной дифференциации населения, а к концу его ускоряется кристаллизация новой социальной структуры общества и адекватного этой структуре типа культуры. Рабочий класс крупных промышленных предприятий и государственные служащие рассматриваются уже как рудиментарные образования общественной системы31. Реальностью сегодняшнего дня стало начало формирования в посткоммунистических странах социальной структуры населения латиноамериканского типа. Специфику ее составляет малочисленность обладателей доходов среднего уровня. По оценкам специалистов, в Словакии, например, такая структура уже сформировалась, а в Чехии она существует пока как тенденция, которая может дать свои результаты в ближайшие годы. Это путь к упадку интеллектуального и социального уровней развития будущих поколений32. Уже сейчас в центральноевропейских странах доля людей, полагающих, что они сохранили свое положение неизменным, в группе с высшим образованием минимальна. Именно квалифицированные специалисты оказались захваченными процессами социальной дифференциации интенсивнее, чем остальные группы общества33. А отсюда вполне понятно, почему, допустим, в Венгрии - лидере реформ в регионе - высокообразованные городские слои населения придерживаются по преимуществу "левой" политической ориентации34.

На фоне уменьшения значимости прежнего профессионально-образо-вательного статуса возрастает роль факторов личностного характера, особенно индивидуальной мобильности психики, позволяющей быстро преодолеть период "шока" и пересмотреть, казалось, незыблемые ценности, чтобы включиться в новые экономические отношения. "В этих условиях, - пишет Ю. А. Левада, - на переднем плане общественной жизни оказался человек ловкий, ориентированный на ближайший успех и не связанный ни ценностными, ни социально-групповыми рамками ответственности"35.

Вторым, вслед за революцией 1989 г., крупнейшим потрясением современной истории П. Штомпка называет драматический сдвиг в восприятии центральноевропейцами действительности буквально два года спустя после упомянутой революции. "Мрак 90-х пришел на смену радости 80-х"36. Наступило время всеобщего пессимизма и неопределенности, возрастающего сомнения в цивилизационной миссии нового режима37. Деполитизация была столь глубока, что всего 7% поляков через три года после отстранения коммунистов от власти хотели участвовать в общественной жизни, а 86% ждали "хороших правителей"38. В России лишь 8% опрошенных предпочитало порядку демократию, не предоставившую, как ожидалось, ни материального благосостояния, ни "европейской цивилизованности"39. Идентификация отдельных групп общества, в том числе и рабочих, с конкретными партиями практически сошла на нет во всех странах региона40.

Истоки либеральной модернизации были связаны с известным "религиозным бумом" периода перестройки. Скажем, в Польше возврат к вере и церкви нарастал уже с середины 70-х годов, ускорившись после введения военного положения в самом начале следующего десятилетия.

В качестве проводника религиозного мировоззрения, как и атеизма в годы социалистической модернизации, выступали высокообразованные слои населения, молодежь, жители крупнейших городов, особенно столиц. Оттуда "прогрессивные идеи" - коммунистические и либеральные, атеистические и религиозные - распространялись в провинцию, постепенно охватывая "менее продвинутые" группы населения41. Если коммунистическая идеология утверждалась через атеизм, то антикоммунистическая - через религиозность. Однако "религиозный бум" оказался непродолжительным. Лишь короткое время ортодоксальные религии навевали аналогии о роли церкви в западном обществе, превращаясь в символы прогресса. В действительности же традиционные религии, прежде всего православие и католицизм, были несовместимы с обоими проектами модернизации. Революции 1989 г. приносят на смену ортодоксальной вере, значение которой, как и после социалистических революций, резко падает, квазирелигиозные мифологемы, соответствующие культуре формирующейся общественной системы либерально-рыночного типа. Особенно отчетливо проявился резкий спад влияния церкви опять же в Польше, где ее позиции всегда были весьма прочными. В 1989-1994 гг. доверие ей сократилось на треть (с 92 до 62% опрошенных). В этот период уменьшается частота посещения церкви, возрастает стремление игнорировать или минимизировать следование ее моральным предписаниям. Наибольший спад религиозных симпатий, как и следовало ожидать, регистрируется, в среде молодежи и интеллигенции42.

Отшатнувшееся от атеизма большинство населения оказалось преимущественно в стане "колеблющихся", т.е. людей без определенных мировоззренческих ориентаций, вероисповедания. В Чехии их доля возросла в 1991-1993 гг. с 49 до 60%43. Массовую основу реформирования центральноевропейского общества составляют люди с аморфным, эклектичным сознанием. Их вера близка суеверию и обращена не столько к Богу, сколько к сверхъестественным силам. "Христианство без границ" действительно "современно" в силу своей универсальности и прозападной идеологической направленности.

Культура 90-х абсолютизирует ценности личного потребления, как культура периода индустриализации абсолютизировала идею служения высшим государственным интересам, трудовой аскезы и самоотверженности. Присущий периоду социалистической модернизации тип культуры сыграл роль, аналогичную роли протестантской трудовой этики в становлении западноевропейской цивилизации44. Последующая либеральная модернизация лишила труд нравственно-религиозного подтекста, превратив его главным образом в средство удовлетворения потребительских нужд. Приверженность ценностям западной культуры и либерально-рыночный настрой тесно коррелировали с "колеблющимся", "неопределенным" типом сознания носителей "духовного вакуума". Стремительно девальвировались такие культурные ценности, как честность, исполнительность, обязательность, коллективизм, общественное признание, патриотизм, относившиеся к разряду традиционных. Приобщение к "более прогрессивной" культуре проявлялось главным образом в усилении морального релятивизма, особенно на начальном - наиболее свободном от юридических и нравственных норм - этапе перехода к рынку.

"Размывание" культурных основ центральноевропейского общества, происходившее по мере преодоления их трансформативных возможностей, сопровождалось возникновением нового типа культуры, решающая роль в котором принадлежала молодежи 90-х годов. Исходя из опыта социалистической модернизации, состоящего из двух поколенческих ступеней (контингенты 30-х и 50-х годов рождения), можно предположить, что доминирующим сформировавшийся в нынешнее десятилетие тип культуры станет в следующей генерации центральноевропейцев - у рожденных в 90-е годы.

Пока же количество приспособившихся к изменившимся условиям существования, по оценке социологов, достигло трети населения и прекратило дальнейший рост. Эту треть и идентифицируют с молодым поколением, не отягощенным опытом жизни в прежней системе. Л. Гордон связывает перспективы роста поддержки либерально-демократических режимов, в целом смену в центральноевропейских странах господствующего типа культуры со сменой поколений через полтора-два десятилетия. Тогда, считает он, перемены в обществе приобретут необратимый характер45. Эта точка зрения перекликается с концепциями зарубежных политиков, которые свои надежды на то, что, например, в России современные "западники" одержат победу над современными "славянофилами", связывают именно с "биологическими факторами", т.е. исключительно с процессом замещения поколений46.

Следует однако учитывать, что переживаемый регионом цикл реформ может оказаться и последним в силу исчерпанности столь расточительного для его человеческих и природных ресурсов способа политического и экономического развития. Нельзя ведь исключать и такого положения, что "догоняющая" модернизация, осуществлявшаяся долгое время в центральноевропейском регионе путем "революций сверху", будет в конце концов отринута народами этого политико-географического пространства как непосильная для них. Во всяком случае пока разрушение традиционного общества с адекватным ему ценностным строем не привело к образованию социокультурных порядков, действительно соответствующих парадигме совре-менного общества47.

Завершение очередного витка революционных перемен в Центральной Европе сопровождается формированием более объективной оценки их в массовом сознании. Даже среди чешского населения в середине 90-х годов постепенно возрастает неприятие процессов вестернизации, особенно через СМИ, увеличивается поддержка необходимости цензуры, к числу сторонников которой в 1995 г. принадлежала почти половина чешского населения. Уже всего 16% населения считало, что членство в ЕС принесет Чехии лишь выгоды48.

Недавние исследования социологов показали, что в восприятии наших современников в Центральной Европе форсированное развитие 50-х годов действительно рассматривается во многих отношениях как трагедия. Однако лучшим периодом их жизни единодушно называются 80-е годы, непосредственно предшествовавшие следующему общественному перелому. Хотя в это предреволюционное десятилетие возросла дистанция, отделявшая их от Западной Европы, но в последние годы многие ощутили в своей жизни потерю по сравнению с тем периодом. Ведь за исключением Восточной Германии во всех центральноевропейских странах доля "выигравших" от трансформации общества рубежа 80-90-х годов не превышает сейчас 10-30%49. Об этом свидетельствуют следующие данные опросов.

Лучший период в жизни семьи (%) Чехия Польша Венгрия Словакия Довоенный период 25 13 15 10 50-е годы 3 6 4 4 80-е годы 35 53 65 56 Сейчас 37 28 16 30 Всего 100 100 100 100 Худший период в жизни семьи (%) Чехия Польша Венгрия Словакия Довоенный период 36 37 29 41 50-е годы 37 23 33 23 80-е годы 6 6 3 4 Сейчас 21 34 35 32 Всего 100 100 100 100

Ferge S. The perils of the welfare state withdrawal//Social research. 1997. N 4. P. 1392.

В заключение подчеркнем еще раз, что в самой "ткани" процесса восточноевропейской модернизации прослеживается преемственность внешне взаимоотрицающих фаз общественного развития - коммунистической и антикоммунистической. Сталинизм быстро "индустриализовал, урбанизировал и образовал" Советский Союз и Восточную Европу50. Разрушив систему традиционных социальных связей, он "открыл" человека к восприятию внешних культурных влияний. По оценке западных специалистов, на первом этапе восточноевропейской модернизации государства региона расставались с обществами традиционного типа, но их народы не оставляли свои традиции, копировались институции, но не "дух современности"51. Важнейшей целью общественного прогресса коммунисты считали создание однотипной социальной структуры различных народов. Демократы взялись за осуществление фундаментальной культурной трансформации центральноевропейского общества или за "модернизацию менталитета". Либерально-демократи-ческие реформы 90-х годов символизируют в данном случае "отвечающее на вызов Запада" переходное состояние "предсовременности"52.

Второй цикл модернизирующей трансформации преодолевает "невидимую стену в головах", которая отделяет восточноевропейцев от "мировой цивилизации"53. На практике в роли последней выступает, как правило, универсальная массовая культура, превращающаяся в инструмент контроля над странами "второй волны" модернизации со стороны "цивилизованного Запада". Массовая культура составляет альтернативу национально-культурной традиции, ликвидация которой завершает переход к "современности". В этих условиях население стран, еще недавно относившихся к социалистическому лагерю, сталкивается с необходимостью пересмотра собственной национальной идентичности54.

Интерпретация "догоняющей" модернизации как перехода от социальной однородности наций к культурной близка предлагавшимся компартиями формулам о сближении наций и их последующем слиянии. Лишь центр наднационального единения сместился с востока на запад, продемонстрировав тождество процессов такого рода модернизации с вестернизацией. Осуществление радикальных проектов "догоняющей" модернизации сопровождалось двумя историческими сломами, накопленные результаты которых составляют сейчас социокультурную доминанту развития данной группы стран. Активное "социально-культурное перемешивание" постоянно противодействовало формированию гражданского общества с дифференцированными интересами отдельных его групп.

Процесс смены поколений имел решающее значение в политике форсированной модернизации, осуществлявшейся в бывшем СССР и странах Центральной и Юго-Восточной Европы в послевоенный период. Поколенческие образования - сообщества традиционного типа - неизменно выдвигались на передний план цивилизаторских усилий реформаторов. Внутренняя структура этих образований оставалась полем для произвольных мани-пуляций политиков. Социальная модернизация 50-х и культурная 90-х превратила поколения 30-х и 70-х годов рождения в звенья единой цепи революционных преобразований, которые в течение полувека кардинально трансформировали саму природу центральноевропейского общества.

Примечания

  1. The Soviet world in flux: six essays. Atlanta, 1966. P.21.
  2. Cebulak W. Social turmoil in post-socialist Eastern Europe - a revolution gone astray? // East European quarterly. (Boulder). 1997. Vol.31. N 1. P.114.
  3. Рывкина Р.В. Между социализмом и рынком. М., 1994. С.107.
  4. Роуз Р., Хапьер Кр. Сравнительный анализ массового восприятия процессов перехода стран Восточной Европы и бывшего СССР к демократическому обществу // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. М., 1996. N 4. С.15.
  5. Pick O. Transformation in Central Europe - the risk factor // Crises policies in Eastern Europe. Baden-Baden, 1996. P.46.
  6. Tucek M. Rozdilnost v souhrnych postojich cechu a slovaku k transformaci: skutecnost nebo metodicky artefakt?//Sociologia (Bratislava). 1996. N 3. S.222.
  7. Gatnar L. Transformace a jeji modernizacni prvky//Sociologia (Bratislava). 1996. N 4. S.301.
  8. Sztompka P. Looking back: the year 1989 as a cultural and civilizational break // Communist and post-communist studies. (Los Angeles). 1996. Vol.29. N 2. P.123, 127.
  9. Potucek M., Radicova I. Splitting the welfare state: the Czech and Slovak cases//Social research. (New York). 1997. Vol.64. N 4. P.1560.
  10. Косова Л. Социальные реформы и динамика изменения статусов // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. М., 1997. N 6. С.38.
  11. Markowski R. Political parties and ideological spaces in East Central Europe // Communist and post-communist studies. (Los Angeles) 1997. Vol.30. N 3. P.237.
  12. Левада Ю.А. Возвращаясь к проблеме социальной элиты // Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. М., 1998. N 1. С.13.
  13. Sztompka P. Civilizational incompetence: the trap of post-communist societies//Zeitschrift fur soziologie. (Stuttgart). Jg. 22. Heft. 2. April 1993. S.95.
  14. The political culture of Poland in transition. Wroclaw, 1996. P.48.
  15. Ibid. P.143.
  16. Настроения, мнения и оценки населения//Экономические и социальные перемены: мониторинг общественного мнения. 1995. N 3. С.40.
  17. The political culture of Poland in transition... P.166.
  18. Филатов С.Б., Фурман Д.Е. Религия и политика в массовом сознании//Социологические исследования. 1992. N 7. С.4; The transformation of Europe. Social conditions and consequences. Warsaw, 1994. P.257.
  19. Luxmoore J. Eastern Europe 1994: a review of religious life in Bulgaria, Romania, Hungary, Slovakia, the Czech Republic and Poland//Religion, state and society. 1995. N 2. P.218.
  20. Tucek M. Rozdilnost v souhrnych postojich cechu a slovaku k transformaci... S.302.
  21. Магун В.С. Трудовые ценности российского общества//Общественные науки и современность. 1996. N 6. С.17.
  22. Общество и экономика. 1996. N 1-2. С.206.
  23. Тэлботт С. Какая Россия нужна Америке//Независимая газета. 1997.11.XII.
  24. Пантин В.И., Лапкин В.А. Волны политической модернизации в истории России. К обсуждению гипотезы // Политические исследования. 1998. N 2.
  25. Pick O. Transformation in Central Europe... P.45.
  26. Ferge S. The perils of the welfare state withdrawal//Social research. (New York). 1997. Vol.64. N 4. P. 1392.
  27. Jedlicki J. The revolution of 1989: the unbearable burden of history//Problems of communism. (Washington). 1990. Vol.39. July-August. P.43.
  28. Ethnic diversity and conflict in Eastern Europe. Oxford, 1980. P.443.
  29. Российская историческая традиция и перспектива либеральных реформ. "Круглый стол" ученых//Общественные науки и современность. 1997. N 6. С.72.
  30. Sztompka P. Civilizational incompetence... S.87.
  31. Бутенко И.А. Роль интеллектуалов в постсоциалистических странах//Будущее России и новейшие социологические подходы. М., 1997. Ч. 1. С.17.

N20, 2002 |  Архив |  Рубрики |  Авторы |  О журнале | 

  © МИЖ 1998-2002.   © Махаон, разработка и поддержка.   © elkaDesign, дизайн.